Экелеф

Экелеф

https://t.me/thegazeoforpheus

!

Крыло Пэна, рисунок из Хёка хяку-моногатари

осенний сейд¹

Замри, замолкни, жди,

Жди чудища, жди предзнаменованья,

Жди конца времён, жди чуда,

Оно приходит, когда время соль утратит.

Оно парит между потухших звёзд, пылая розовым огнем.

Приходит на рассвете или на закате.

День и ночь — не для него.

Когда закроют солнце облака, а камень — луну, оно придёт

На обугленных кораблях с потухшими звёздами…

Ибо откроются кровавые врата, и станет всё возможно.

Ибо закроются бескровные врата навсегда.

Земля наполнится невидными шагами, и звуками немыми — воздух

Крепости падут под мерный бой часов.

Ушные раковины разорвутся как в глубине воды

Безмерно медленная поступь времени навек застынет

В глубинах мёртвых взглядов, в онемевшем свете

Чудес, идущих мимо дома на рассвете.

Замри, замолкни, жди,

Без конца, пока рассвет не откроет око, без конца, пока закат не сомкнёт свой взгляд.

1 Сейд (сейда) — священный объект северо-европейских народов, в частности, саммов (лопарей). 

Кто это пережил

и кто такого не переживал?

Внезапно

всё становится чужим и незнакомым

Отдаляются шаги и голоса из переулка

как будто из-за закрытых окон и дверей

хотя они открыты

Осязанье вдруг теряет силу

и предмет в твоей руке

беззвучно падает на землю

Сливаются в один цвета

меняют форму и мерцают

как в игре, где игроки бросают кости

в лазейку тьмы

Здесь будто кто-то есть

он нереален

и всему причина.

эйфория

Ты сидишь в саду один с записной книжкой,

бутербродом, фляжкой и трубкой.

Ночь, но так тихо, что свеча горит без трепета,

бросая отблеск на стол из грубых досок

и отсвечивая в бутылке и стакане.

Ты делаешь глоток, набиваешь и разжигаешь трубку.

Ты пишешь одну или две строки, снова медлишь и задумываешься

о полоске красного заката, что подступает к красному рассвету,

море дягиля, пенистое и зеленовато-белое в летних сумерках,

ни одной бабочки вокруг свечи, но комариный хор в листве дуба,

что так спокойна на фоне неба … И осины шелестят в безветрии:

Вся природа вокруг тебя полна любви и смерти.

Как будто это последний вечер перед долгой, долгой дорогой:

Билет у меня в кармане и уже упакованы вещи.

И можно сидеть и чувствовать близость дальних стран,

чувствовать, как всё во всём, сразу свой конец и своё начало,

чувствовать, что здесь и сейчас одновременно отъезд и возвращение,

чувствовать, как смерть крепка, и жизнь, словно вино в тебе!

Да, быть единым с ночью, единым с самим собой, со светом пламени,

что смотрит в глаза мне тихо, непостижимо и недвижно,

единым с осинами, что трепещут и шепчут,

единым со стайками цветов, что шагнули из темноты и прислушиваются

к чему-то, что было у меня на языке, но никогда не было высказано,

я не открыл бы эту тайну, даже если б мог.

И что внутри меня всё бурлит от чистейшего счастья!

И пламя поднимается … Цветы как будто теснятся всё ближе,

всё ближе и ближе к свече мерцающими радужными точками.

Осины дрожат и играют, красный закат подступает

и всё, что было невыразимо и далеко, становится невыразимо и близко.

————

Я пою то единственное, что примиряет,

то единственное практическое, перед чем все равны. 

Чёрное в себе хранит все краски

 не светлое

будь то шафранно-жёлтый цвет невесты

или блудницы цвет кроваво-красный

Что есть цвета? Всего лишь тени

или разные оттенки света?

Цвет — на цвет, и будет тьма

Чистейшее видение — тень чистая

противоположность света

Если ты вглядишься в солнце

или в раскалённое железо

а потом опустишь веко

то сначала увидишь цвет

истинный цвет крови — твой собственный, внутри

Темны, темнеют все цвета

и только чёрный

стать ещё темней не может

В нём меня увидишь.

Иоасаф и Фатумэ

Незримое присутствие по кругу обходя

незримое — в нём не хватало света

я ощущала его внутреннюю суть

Там можно было раствориться и исчезнуть

в незримом, будто кто-то исчезает

из сада выйдя сквозь калитку в стене —

Ты видишь этот переулок?

длинны и низки стены

окон нет

одна лишь небольшая

дверь

Повсюду мусорные кучи

А посредине — то ли сточная канава

то ли ручеёк

Там дохлый кот лежит

сородичи его живые трутся рядом

бродячая собака с выпирающими рёбрами

роется в отбросах

больше — никого

Обрати внимание своё

на дверь зелёную, что справа

за облака луна как раз заходит

Иди наощупь, дверь найди

Она будто сама навстречу распахнется

и ты окажешься в саду

Не видишь ты деревьев — и пусть, они шумят

Не видишь ты цветов — и пусть, вот ароматы

Не видишь ты источник — и пусть,

он рассыпает вокруг себя жемчужины

и ты слышишь плеск

Не видишь ты ветра — и пусть,

ты слышишь его приближенье

слышишь, как трепещет легкий плащ

клубясь за нею

от слишком торопливой походки

Ты чувствуешь её молящие ладони на твоей груди

Рукою опирается тебе на левый локоть

касаясь твоей правой своей левою ступнёй

И лик её исполнен нежности судьбы

Ты чувствуешь: он вверх стремится

исполненный судьбы

Оба в темноте

пришли от ангелов своих теней

из разных городских ворот

Так принц Иоасаф впервые встретился

со мною, с Фатумэ.

ГОЛОСА ПОД ЗЕМЛЁЙ

Проходят часы. Уходит время.

Уже поздно, или рано, смотря для кого

Уже поздно или рано смотря в каком свете.

— Утренний свет бесшумно толчёт наркотик сна

и прячет его во всех аптеках

(с полами в чёрно-белую клетку) — бесцветный и рассветно-горький

усталый как никогда а ещё годы и дни до смерти…

Я очень хочу с чёрной клетки на белую.

Я очень хочу с красной нити на синюю.

Вот тот молодой человек! (что-то не так с его лицо) —

Вон та бледная девочка! (Её рука у цветов за окном: —

она существует только в связи со своей рукой, которая существует только в связи с…)

Птица которая летит и летит. Со своим бегством.

Кто-то прячется. Другие существуют только в связи с остальными.

Старуха, которая крадется и крадётся, пока её не обнаружат.

Тогда она оборачивается с хитрой улыбкой и ретируется.

Но она возвращается.

Сторож за кафедрой (крашеной под сосну). У него нет глаз.

Школьник обращён к доске, всегда обращён лицом к доске.

Скрип указки. Где твоя рука?

У цветов за окном.

Запах мела. Что говорит нам запах мела?

то асы идут, что время уходит.

Что утренний свет медленно растирает в порошок наркотик сна…

… с чёрно-белыми полами в клетку —

— Археоптерикс! Какое красивое имя!

Археоптерикс! Моя птица!

— Почему она так печально щебечет?

— Щебечет о своей жизни, хочет улететь, возможно, уже улетела.

Я погладил её, но погладил уже камень.

Тысячелетними толчками забилось моё каменное сердце в жилах.

Может, это окаменелые птицы и ящерицы внутри!

Птерозавр! Археоптерикс!

В другом свете — и камень стал живой птицей и улетел.

Всегда кто-то остаётся там, вот в чём ужас-то.

— Игуанодон!

Птица исчезла, но говорит, что она всё еще там — это, чтобы защитить себя?

Как она осталось бы? Это не она. Это ты остался.

Птица свободна. Это ты ждёшь.

— Я жду.

Я тоскую по птице, которая летит и летит

со своим бегством.

Сам же я привязался к камню, к окаменелости.

В последнее время птица жаловалась, что она не может спать.

Кто может спать?

Я разбудил птицу ночью — она была дома.

Я разбудил её, потому что меня мучали мысли. Я хотел знать.

Птица говорит, что она улетает, чтобы доставить мне

как можно больше радости —

Дипломатическая борьба за свободу!

Я погладил камень, я стал камнем.

Я стал последним фрагментом в пазле

фрагментом, который никуда не подходит, картина складывается без меня.

Всегда остаётся что-то лишнее, вот где ужас-то.

Всё перевернулось во мне, всё пустилось в бегство.

Птица взяла мои крылья и подарила их другому свету.

Он погас. Стало темно.

Археоптерикс! Археоптерикс!

Я пошарил вокруг себя, но ничего не нашарили мои руки ничего чтобы

вспомнить ничего чтобы забыть…

— Там нет забвения, в доме бездны?

— Нет, когда всё вокруг бездна.

— Нет света?

— Нет, когда он погас.

— День сейчас или ночь?

— Ночь.

— Как сурово смотрят фонари!

— Они следят за камнями.

— Так глубоко под землёй?

— Там нет никакого «под»!

Но там, на дне, я вижу одинокую окаменелость среди рыб

Немые, глухие блуждают они вокруг в своём собственном свете.

У неё нет никакого света.

У неё нет никакого дна.

Она не может закрыть глаза на чьё-то счастье.

Она не может открыть их.

— Это ад!

— Нет, это пустота.

И звёздный дом пуст,

и души уходят из универсума —

Земля медленно и безучастно оборачивает время вокруг своей оси,

более растяжимое, чем резиновая лента

Нужно упереться ногами в бесконечную извилистую винтовую лестницу,

в лестничное полотно, которое вращается,

головокружительно, как удивлённый

сон с уступа на уступ, со ступеньки на ступеньку по лестнице из камня…

Ты не поворачиваешь головы:

Ты вынужден подниматься по ступенькам, одна за другой, и тело поворачивается:

У тебя голова откручивается.

Ты задыхаешься, ты плывёшь в густом камне, ты засыпаешь там.

Птицы и улитки спят внутри него как ты с ящерицами и цветами, даже капли дождя спят

на подушках из камня, под простынями из камня.

Тысячелетними толчками бьются их каменные сердца.

В миллионах лет из камня время взвихривает их вместе с собой

в буре из камня через море из камня на каменные небеса…

— Где я? Где ты?

— Проснись!

— Где я?

— В доме бездны.

— Разве в доме бездны нет забытья?

— Своего забытья нет, а других — есть.

И у всех этих больных, что неприкаянно слоняются по залам

нет других врачей, кроме стен.

Графики температур скачут над заколоченными дверьми.

Всё лежит на спине, всё переворачивается, чтобы

снова и снова оказаться на спине. Никто не знает,

где верх и где низ. Всё снова и снова оказывается на спине,

даже стулья, даже стены и полы.

Всё переворачивается.

Глаза у всех блестящие и пустые, как окна,

им не увидать ночь или день…

— Сейчас ночь или день?

— Сейчас ночь

и ночь покоится, отражаясь с чёрными в оконных стёклах.

Ночь поднимается, ночь скоро будет на пятом этаже.

Ночь скоро будет на шестом этаже.

Ночь в ближайшее время будет на седьмом этаже.

Теперь уже ночь на восьмом этаже.

— Сколько этажей?

— Много.

— Какое чудовищное давление на окна первого этажа!

Если стёкла разобьются, ночь потечёт, чтобы

заполнить этажи мраком, поднимаясь с этажа на этаж!

— С дороги там, сверху по лестнице!

— Не больно толкайтесь!

— Только споткнись мне!

Колотится в батареях отопления как в напрягшемся сердце,

мертвенно вспыхивает свет в лампах, когда они своей контрсилой пытаются сдержать мрак.

Белое одиночество на фоне чёрного одиночества.

И в то время как мрак хлещет вокруг фронтонов,

молчание выходит из всех этих одиночеств — крик за криком:

— Кто ты, тень у кафедры, крашеной под сосну,

испачканной школьными чернилами, изрезанной перочинным ножом

сквозь все слои краски множества поколений школьников.

— Смерть обошли во всех повышениях по службе.

Смерть осталась сидеть на своём месте, как жалкий сторож.

Проходят часы. Уходит время.

— Утренний свет растирает в порошок наркотик сна.

Я очень хочу с чёрной клетки на белую.

Я очень хочу с красной нити на синюю.