Тракль

Тракль

https://t.me/thegazeoforpheus

u

Джон Кейдж

Печаль

Вселенский ужас веет над землей. 

Взлетает вихрем вырванный барак. 

Кривляясь, звезды рушатся во мрак, 

А двое спящих держат путь домой. 

По мертвенным лугам бежит дитя, 

Закатывая черные зрачки. 

С дерев сочится золотом тоски, 

Руками страха старца оплетя. 

А вечером встает над головой 

Сатурн, судьбу роняя на весы. 

Шарахаются люди, рощи, псы 

От неба, обделенного листвой. 

Скользит рыбешка по реке времен. 

И лишь ладонью та, что умерла, 

Касается горячего чела. 

Свет, окликая тени, гонит сон. 

Джон Кейдж

Карл Краус 

Белый первосвященник истины, 

Кристальный голос, что веет льдистым дыханием Бога, 

Разгневанный маг, 

Чьи голубые латы звенят под пламенной ризой. 

Джон Кейдж

Элис 

Совершенен покой золотого дня. 

Под старым дубом 

Покоишься ты, Элис, и глаза твои широко раскрыты. 

В их синеве отражается нега влюбленных. 

На устах твоих 

Замирают их светлые вздохи. 

Вечером рыбак тянет тяжелый невод. 

Добрый пастух 

Ведет свое стадо к опушке леса. 

О как праведны, Элис, все твои дни! 

Тихо склонился 

К голым стенам синий покой олив, 

Замер старца темный напев. 

Золотая ладья 

Колышет, Элис, твое сердце в одиноком небе. 

Нежный колокол звонит в груди Элиса 

Под вечер, 

Когда голова его никнет к черной подушке. 

В зарослях терновых 

Кровью истекает голубая дичь. 

Бурое дерево стоит в отдаленьи, 

Роняет свои голубые плоды. 

Знаки и звезды 

Тихо тонут в вечернем пруду. 

Вдали за холмами наступила зима. 

Сизые голуби 

Пьют по ночам ледяной пот, 

Что стекает с хрустального чела Элиса. 

Не умолкает 

У черных стен одинокий ветер Бога. 

Джон Кейдж

Ночная песнь 

Недвижного мира дыханье. 

Лик зверя, застывший перед святостью синевы. 

Безмерно молчанье, живущее в камне. 

Маска полуночной птицы. Плавно сливается 

в звук неделимый трезвучье. Илу! Твой лик 

безмолвно склонился над синей водой. 

О правды тихие зеркала! У одинокого 

на виске из слоновой кости 

падших ангелов отсвет. 

Джон Кейдж

Аминь 

Тлен, витающий в ветхой каморке. Тени на желтых обоях. 

Грусть цвета слоновой кости сводом наших ладоней 

Всплывает в призрачных зеркалах. 

Коричневый жемчуг струится сквозь мертвые пальцы. 

В тишине 

Открываются ангела маково-синие очи. 

Вечер, он тоже синий. 

Час нашего отмирания, тень Азраила 

Над коричневым маленьким садом. 

Джон Кейдж

Три взгляда сквозь опал 

Эрхарду Вушбеку 

Взгляд первый: чахлый виноград со всех сторон. 

Седые облака над желтою скалою, 

Прохлада родника — что зеркало двойное 

В оправе блещущих камней и темных крон. 

Кресты в закат бредут, и осень им вдогон: 

Поют паломники. Простынь кровавых пятна. 

Как бледный ангел, Одинокий в путь обратный 

Отправился сквозь долгий лес, пустой, как сон. 

Вновь дует черный фён. Сатиры, девок стон, 

Монахи похоти, священники разлуки. 

Безумье, в лилиях, заламывает руки. 

О, страшным золотом крик Господа червлен. 

Лик скорби увлажнен росою. Розмарин 

Могильным духом разлился из богаделен, 

Где бред горячечный живуч, а плач — смертелен. 

Из склепа кость торчит — трухлявый белый клин. 

В покровах илистых синеющих седин, 

Вся — слезы скорбные, подруга старца пляшет. 

Там ива прядями, детей пугая, машет. 

Проказа дышит им в лицо букетом вин. 

Так дышит в окна теплый вечер с луговин. 

Гниют стигматы без святого. Столь же хрупок 

Улиткин дом. Ползут из треснувших скорлупок 

Плевки кровавые в терновник и жасмин. 

Слепые ладаном жгут язвы гнойных ран. 

Все — в красном, в золоте: огни и псалмопенье, 

Девицы к Господу припали в исступленье, 

Их, восковых, пожрет огонь и съест туман. 

Кукушка дохлая. У прокаженных план — 

Забраться в сад для буйных ласк и приключений. 

О, визг цветов кокетливых, о грех влечений! 

В терновнике гниет звезда Альдебаран. 

Похлебка нищенская, лук — везде обман. 

Пред лесом, в хижине, жизнь грезит молодая. 

Над желтой нивой твердь небес совсем седая. 

Все колокол звонит, все древней скорбью пьян.

Джон Кейдж

Жалоба

Сон и смерть — их орлиные крылья 

Всю ночь у этой главы шумели: 

Золотой человеческий образ 

Поглотила холодная глубь 

Вечности. Об уступы смерти 

Разбилась пурпурная плоть. 

И подъемлется тихий голос 

Над пучиной: 

Сестра мятежных уныний, 

Гляди, как тонет пугливый челн 

Под звездами, 

Пред лицом безглагольной ночи. 

Джон Кейдж

Псалом  

Тихо: так тихо ступают слепые, держась за осеннюю  

стену,  

Висками прогнившими слыша, как ворон кружится;  

Тихое золото осени, Отчий мелькающий лик за деревьями,  

солнце —  

Тихо истлел он под вечер ветхим селеньем в коричневых  

кронах дубов, —  

Красный в кузнице стук, неугомонное сердце.  

Тихо: так тихо в длинные руки роняет служанка  

гиацинтовый лоб  

В беспокойных подсолнухах. Страх и молчанье  

Угасающих глаз наполняют темнеющий дом,  

робкое шарканье  

Дряхлых старух, и проклятье с пурпурных губ,  

что так долго мерцают во тьме.  

Тихий закат в винограднике. С низкого потолка  

Бабочкой падает нимфа, умершая в синих снах.  

Батрак во дворе забивает ягненка. Сладкий запах крови  

Обволакивает наши лбы, темный холод колодца.  

Соболезнуя гибнущим астрам, летят голоса золотые.  

Когда будет ночь, ты станешь смотреть на меня из полуистлевших глазниц,  

В голубой тишине разобьется лицо твое в пыль. 

Так тихо сорняк занявшийся гаснет, цепенеет в низине селенье.  

Как если бы с синей Голгофы скатился крест,  

Как если бы немая земля выкинула мертвецов.

Джон Кейдж

Псалом 

Посвящается Карлу Краусу 

И светильник, погашенный ветром. 

И грязный кабак, покинутый пьяницей на закате. 

И виноградник, обугленный, черный, с норами, 

полными пауков. 

И пространство, выбеленное молоком. 

Безумец умер. Вот остров в полдневном море, 

Здесь ждут пришествия бога солнца. Гремят барабаны. 

Мужчины пляшут воинственный танец. 

Женщины поводят бедрами, увитыми гирляндами плюща 

и огненных маков, И море поет. О, наш потерянный рай. 

 

Нимфы покинули золотые леса. 

Хоронят пришельца. Начинается мерцающий дождь. 

Сын Пана в образе землекопа 

Спит в полдень на раскаленном асфальте. 

И нищие дворовые девочки в оборванных платьях. 

И комнаты, полные аккордов и сонат. 

И тени, застывшие в объятьях перед ослепшим зеркалом. 

В окнах больницы греются выздоравливающие. 

По каналу белый пароход ведет за собой караван 

кровавых болезней. 

Чья-то сестра вновь бередит чьи-то любовные грезы. 

В орешнике тихо играет она звездчатой тенью. 

Студент, или двойник, долго глядит на нее из окна. 

Мертвый брат стоит у него за спиной, или спускается 

по винтовой лестнице. 

В сумраке бурых каштанов бледнеет лицо молодого послушника. 

Вечер в саду. По галерее монастыря порхают летучие мыши. 

Последний аккорд квартета. Маленькая слепая бежит, 

дрожа, по аллее, 

И тень ее ощупывает холодные камни стены в тумане сказок и священных преданий. 

И пустая лодка, плывущая вечером по черному каналу. 

Во мраке последних убежищ догнивают людские останки. 

Мертвые сироты лежат у садовой стены. 

Из темных комнат выходят ангелы с пятнами гнили на крыльях, 

С их пожелтевших ресниц сыплются черви. 

Площадь перед собором мрачна и молчалива, 

как в детстве. 

В серебряных сандалиях скользят мимо прошлые жизни, 

Тени проклятых спускаются к темным водам. 

Белый маг в могиле играет со змеями. 

В тишине над лобным местом открываются золотые глаза Бога. 

Джон Кейдж

Аниф

 

Вспомнишь вдруг: чайки скользят над сумрачным небом 

Человечьей печали. 

Тихо живешь ты под сенью осеннего ясеня, — 

И холм тебе впору, — 

Вечно идешь по теченью зеленой реки, 

Когда сделался вечер, 

Любовь неумолчная в шуме шагов, мирно приветствуя 

темного хищника, 

Розового человека. Хмелея от голубоватого 

Ветра, лбом случайно коснешься отжившей листвы 

И вспомнишь матери строгие губы: 

О, как быстро во тьму это все переходит; 

Грозные комнаты, ветхая утварь 

Предков, 

Все приводит в смятение незнакомца. 

О вы, звезды и знаменья. 

Вина твоя многа, рожденный. Горе вам, золотые зрители 

Смерти, 

Ведь душе только снится цветенье в прохладе. 

Снова в лысых ветвях ночная птица кричит, 

Услыхав под собой шорох шагов — месяц странствует, 

Ледяной дует ветер у деревенской ограды. 

Джон Кейдж