Гефсиманский сад

Гефсиманский сад

https://t.me/thegazeoforpheus

Уильям Блейк. Моление о чаше, 1799—1800

Райнер Мария Рильке

Гефсиманский сад

И он прошел в темнеющих ветвях,

неразличимый на масличном склоне.

И он сложил всю ношу лба, весь прах

в глубокий прах земной, в свои ладони.

И это все. И это был конец.

Но как же я уйду теперь, незрячий?

Зачем ты хочешь, чтобы я, отец,

искал тебя? Ты мной уже утрачен.

Здесь нет тебя. Мой дух, душа моя

тебя не знают. Камень и струя

тебя не знают. Нет. Здесь только я.

Здесь только я и скорбь веков. Я сам

взялся сложить ее к твоим ногам.

Но нет тебя. О безымянный срам.

И скажут: Ангел появлялся там.

Какой же ангел? Это ночь пришла

в масличный сад, глухая и слепая.

Ученики вздыхали, засыпая.

Какой же ангел? это ночь пришла.

И ночь была одна из тех, убогих,

каких мильон уже прошло.

Заснули псы и камни на дорогах.

О скорбная, о многая из многих!

И как она ждала, чтоб рассвело.

К такой молитве ангел не приходит,

ночь не выводит из ночей.

Собой утраченный — уже ничей.

Таким отцы прощенья не находят.

Их оттолкнут утробы матерей.

Гюстав Доре. Моление о чаше, 1891

Борис Леонидович Пастернак

Гефсиманский сад

Мерцаньем звезд далеких безразлично

Был поворот дороги озарен.

Дорога шла вокруг горы Масличной,

Внизу под нею протекал Кедрон.

Лужайка обрывалась с половины.

За нею начинался Млечный путь.

Седые серебристые маслины

Пытались вдаль по воздуху шагнуть.

В конце был чей-то сад, надел земельный.

Учеников оставив за стеной,

Он им сказал: «Душа скорбит смертельно,

Побудьте здесь и бодрствуйте со мной».

Он отказался без противоборства,

Как от вещей, полученных взаймы,

От всемогущества и чудотворства,

И был теперь, как смертные, как мы.

Ночная даль теперь казалась краем 

Уничтоженья и небытия.

Простор вселенной был необитаем,

И только сад был местом для житья.

И, глядя в эти черные провалы,

Пустые, без начала и конца,

Чтоб эта чаша смерти миновала,

В поту кровавом Он молил Отца.

Смягчив молитвой смертную истому,

Он вышел за ограду. На земле

Ученики, осиленные дремой,

Валялись в придорожном ковыле.

Он разбудил их: «Вас Господь сподобил

Жить в дни мои, вы ж разлеглись, как пласт.

Час Сына Человеческого пробил.

Он в руки грешников себя предаст».

И лишь сказал, неведомо откуда

Толпа рабов и скопище бродяг,

Огни, мечи и впереди — Иуда

С предательским лобзаньем на устах.

Петр дал мечом отпор головорезам

И ухо одному из них отсек.

Но слышит: «Спор нельзя решать железом,

Вложи свой меч на место, человек.

Неужто тьмы крылатых легионов

Отец не снарядил бы мне сюда?

И, волоска тогда на мне не тронув,

Враги рассеялись бы без следа.

Но книга жизни подошла к странице,

Которая дороже всех святынь.

Сейчас должно написанное сбыться,

Пускай же сбудется оно. Аминь.

Ты видишь, ход веков подобен притче

И может загореться на ходу.

Во имя страшного ее величья

Я в добровольных муках в гроб сойду.

Я в гроб сойду и в третий день восстану,

И, как сплавляют по реке плоты,

Ко мне на суд, как баржи каравана,

Столетья поплывут из темноты».

Поль Гоген. Христос на Масличной горе, 1889

Редьярд Джозеф Киплинг

Гефсиманский сад

Была как Гефсиманский сад

Пикардия для нас.

И провожал нас каждый взгляд

На гибель каждый час.

На гибель нас, на гибель нас —

Хоть каждый выжить рад.

И заползал под маски газ

Там, где кончался сад.

Светился Гефсиманский сад

Сияньем женских глаз.

Но чаша близилась для нас —

И меркнул женский взгляд.

Да минет нас, да минет нас

Она на этот раз.

Помилуй, Боже, упаси —

И мимо пронеси.

Он не пронес, он не упас,

Не спас любимых чад!

Был в чаще смертоносный газ

Там, где кончался сад.

Корреджо. Моление о чаше, 1524

Иван Алексеевич Бунин

В Гефсиманском саду

…И в этот час, гласит преданье,

Когда, сомнением томим,

Изнемогал он от страданья.

Все преклонилось перед ним.

Затихла ночь и благоговенье,

И слышал он: «Моих ветвей

Колючий терн — венцом мученья

Возложат на главе твоей;

Но терн короною зеленой

Чело святое обовьет —

В мир под страдальческой короной.

Как царь царей, Господь войдет!»

И кипарис, над ним шумящий,

Кому шептал во тьме ночной:

«Благослови Господь скорбящий, —

Велик и славен подвиг твой!

Я вознесу над всей вселенной

Мой тяжкий крест, и на кресте

Весь мир узрит тебя, смиренный,

В неизреченной красоте!»

Но снова он в тоске склонялся,

Но снова он скорбел душой —

И ветер ласковой струей

Его чела в тиши касался:

«О, подними свой грустный взор!

В час скорби, в темный час страданья

Прохлады свежее дыханье

Я принесу с долин и гор,

И нежной лаской аромата

Твои мученья облегчу,

И от востока до заката

Твои глаголы возвещу!»

Эль Греко. Моление о чаше, 1597